Мы постоянно судим о других по себе:
 – А вот я бы так не сказала и так низко не поступила. И ни за что бы не  обула подобные старушечьи туфли. И не согласилась бы жить с таким  уродом, переезжая с ним в Тьмутаракань.
Помню лежала как-то в  больнице и никак не выздоравливала. Температура лезла уже из ушей, но  все-равно каждое утро вскакивала, пудрила лицо и летела по ступенькам с  пятого этажа. Санитарка, толкающая перед  собой тележку с больничной бурдой, хваталась за сердце: «Сумасшедшая!  На тебе же живого места нет», – но я, придерживая рукой швы, уже кормила  госпитальных собак и собирала семена сальвии. А соседка по палате после  ерундовой операции стонала с утра и до вечера и ждала мужа, чтобы тот  покормил с ложки и помог надеть трусы. Я её осуждала. Смеялась и ничего  не хотела знать о низком болевом пороге.
Мой друг лет десять не  общался с мамой. Не приезжал, не звонил, не писал записок своими  смешными буквами-букашками. Многие его осуждали: «Как ты можешь! Это же  мать! Потом будешь локти кусать» Только я помню, как она его лупила  деревянной скалкой по голове за любую провинность. И как ему  периодически накладывали швы, а он, будто попка, охотно объяснял, что  упал в канализационный люк. Падал он в него раз десять. В семнадцать лет  впервые остановил её замахнувшуюся безжалостную руку, и она страшно  закричала: «Ты мне больше не сын». Он уехал в чем был, а потом не раз  снисходительно слушал, как девушки, выросшие в тепличных условиях,  спавшие на перинах и завтракающие круассанами с кактусовым мармеладом,  пели ему о сыновнем долге и милосердии.
Однажды к нам пришли гости.  Скромные интеллигентные люди с мальчиком лет семи. Ребенок сидел тихо,  прикрыв руками счесанные об асфальт коленки, и вяло ковырялся в котлете и  картошке-пюре. А когда заварили чай и поставили вазочку с конфетами,  подпрыгнул, словно каучуковый мяч, и стал набивать «Красным маком» свои  карманы. Я раздавила его взглядом, чисто таракана, а его мама смущенно  наклонилась к моей:
– Не могу отучить от этой жлобской привычки. Все  запасается. Дома у нас не бывает шоколадных конфет. Тут хоть бы на  гречку и постное масло хватило.
Мы не можем почувствовать чужую  зубную боль, прожить соседское детство и преодолеть чужой километраж.  Понять китайца, считающего оскорблением, если носик заварочного чайника  пялится в его грудь, и англичанина, возмущающегося в цирюльне, потому  что провод электромашинки коснулся его холеной северной щеки. Кому-то  постоянно жарко, а кому-то холодно. Кто-то любит кататься на чертовом  колесе, а другой не может пошевелится уже на высоте три метра. Одни  читают детективы, а вторые – «Дао дэ дзин». Датчане никогда не  посочувствуют жителям Сомали, бездетная женщина – матроне с пятью  детьми, сытый – голодному, а зрячий – слепому. У нас есть только  собственный опыт, собственное мироощущение и зауженная точка зрения. И  было бы благороднее оставлять её все-таки при себе.

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded